Рассказ "Про любовь" часть 1

[Vagabondo]

Кто-то верит в зелёных человечков, кто-то в тонкие энергии, кто-то в заговоры и порчу. Чаткин верил в человека, в эту голую агрессивную обезьяну, наделённую разумом, а самое главное, духом! Выросший на идеях вульгарного советского материализма в доме, полном книг, но в доме сельском, погруженном в своеобразную деревенскую мистическую модель мира, Чаткин часть этой мистики впитал в себя вместе с болотным запахом камышей, доносящимся с речки. «Все мы родом из детства». Чаткин много размышлял над этим утверждением и с каждым прожитым годом находил всё больше подтверждения этим простым словам.
В тот раз он шел по улице, по направлению к рынку привычно слившись с толпой. Он шел по тротуару и, вместе с тем его там не было. Случись кому, завтра спросить всех прохожих видели ли они здесь парня, шатена, среднего роста, худощавого, одетого в футболку и джинсы, никто ничего определённого ответить бы не смог. И видели и не видели, и был и не был. Как выглядел? Да никак. Куда шел? Да никуда. Впервые о том, как стать «невидимым» он узнал, когда ему было лет двенадцать. Неоднократно сидевший старый друг школьного конюха рассказывал о тюремном опере, который мог появиться в бараке «из ниоткуда» в самый стрёмный момент, несмотря на бдительность стоящих «на шухере». Через много лет на лекциях по нейробиологии поведения чудаковатый профессор объяснял, как работает человеческое восприятие, демонстрировал «фокус с обезьяной», чем вводил аудиторию в тихий шок, всех, кроме Чаткина. Он давно знал в чём трюк тюремного «кума». Старый опер, накинув поверх кителя телогрейку и надев шапку ушанку, заходил в барак вместе с зэками, и, НИКТО, его не замечал, ибо человек видит то, что ожидает увидеть и понимает то, что хочет понять.
Чаткин заметил работающих неподалёку от входа на рынок двух цыганок. Их жертва уже была введена в состояние транса. Веки девушки были слегка опущены, из уголка полураскрытого рта тонкой струйкой стекала слюна. Она безропотно подчинялась командам гадалки, достав все деньги из дешевого студенческого кошелька, одну сережку она уже отдала, а вторую медленно и неловко снимала непослушными пальцами. Если бы Чаткин был пойнтером, он бы сделал стойку на дичь. Он на дух не переносил шарлатанов, экстрасенсов, парапсихологов, магов и прочую оккультную и религиозную шелупонь, но к цыганам у него было особое отношение. Чаткин не был ксенофобом, отнюдь, скорее наоборот, проведя детство и юность в шумной, многонациональной Бессарабии, он приучился легко входить в в приятельские отношения с людьми разных национальностей и культур и смотреть на мир их глазами. Особое отношение к цыганам, объяснялось тем, что Чаткин много лет назад стал жертвой цыганского гипноза, едва не оставшись без денег. Этот случай произвёл на него такое сильное впечатление, что он стал наблюдать за процессом «гадания» во время прогулок в районе шумного и разноголосого «Привоза», поездок в Румынию. (Чаткин четыре года зарабатывал «челночным» бизнесом). Он пытался постичь секрет безраздельной власти гадалки над жертвой, анализируя слова и действия цыганки, очерёдность, интонации, жесты. Перелопатил кучу литературы на русском и английском языках, не раз встречал рассвет за компьютером и, наконец, понял, как это работает. А когда понял, то был поражен простотой и гениальностью метода. С одной стороны это был классический «Павловский» гипноз, с другой – эриксонианский, базирующийся, на первый взгляд, на противоположных постулатах. Зная цыган с раннего детства, умеющий смотреть на мир через их лихую, почти детскую бесшабашность, Чаткин не осознал, а, скорее прочувствовал, что только лишенные логики и последовательности, где порой безнадёжно спутаны и поменяны местами понятия добра и зла могла родиться такая методика. Со времён египетских жрецов, через заблуждения Месмера, садистские опыты Шарко, теорию условных рефлексов Павлова, модели Эриксона – человечество постигало феномен гипноза, стремясь вписать его в рамки научной теории, или философской системы, на худой конец. Цыгане же просто им обладают. И никто, даже самая искусная гадалка не сможет вам сказать, как она это делает, и кто их, цыган этому научил. Она просто делает. И всё! И как из сотен прохожих она выбирает наиболее податливую жертву – она тоже не сможет сказать. Что цыгане – это люди с другой планеты, живя среди нас они, тем не менее живут своим отдельным миром, отличным от мира другой части людей, живут чувствами и эмоциями, зачастую не подчиняясь здравому смыслу и логике. Хотя, кто знает наверняка, что такое здравый смысл? Как сказал кто-то из мыслителей: «Основной внутренний закон христианской цивилизации «Mia culpa» . Ну а причём тут здравие? И какой в этом смысл? Цыганам подобный бред малознаком. Возможно, метод цыганского гипноза принесли их предки из далёкой Индии, а может он выработался в процессе тысячелетних скитаний по миру? На этот вопрос не сможет ответить никто, ибо цыгане не ведут летописей, не хранят архивов, а просто плывут по реке пространства-времени, не сковывая себя рамками «науки», «философии», «религии». Верят в то, во что удобно верить в данный момент, знают вечную силу золота, просто хотят, просто любят, просто ненавидят, просто живут и просто умирают. И всё это без нафталиновой шелухи «цивилизованности» и «приличий». Может поэтому эти дети природы могут заглядывать вперед и предсказывать будущее? Может быть. Но мы никогда этого не узнаем. Известно только, что только ромам женского рода дано повелевать мыслями и желаниями других людей, читать прошлое и заглядывать в будущее. Старые цыганки, наблюдая за детворой выбирают тех, которые могут «видеть» и «говорить в душу». Таких, как правило, одна на три десятка.
И эту девочку начинают обучать хитрой, магической науке внушения, остальных учат помогать основной, эдакая «группа поддержки», массовка, в которой все роли расписаны.
Чаткин быстро приблизился к гадающей сбоку, мягко, по кошачьи подхватил правую руки цыганки и, не дав ей опомнится и отдёрнуть руку, начал быстро-быстро монотонно, речитативом говорить: «Твоя рука в моей руке, я твою руку поймал, я глаза твои поймал, я сердце твоё поймал, я душу твою поймал, слушай, слушай слова мои, как камень тяжелые, голос мой, как море глубокий, ты на дно, на дно, глаза закрой, руку вторую вверх подними и пойди полем цветущим, дорожкою солнечной, по ветерку тёплому…». Чаткин знал, чего до смерти боятся цыганки. Живя в мистической модели мира они свято верят в вещи, вызывающие улыбку у образованного европейца: сглаз, порчу и прочую фигню. Знал также, что индуктор в процессе наведения гипнотического транса, сам очень уязвим и, сам может быть загипнотизирован легко и быстро, причем быть введённым в глубокий транс, буквально в течение десятка секунд. Чаткин продолжал говорить речитативом, погружая уличную гадалку в транс, вбивая в её сознание слово за словом, как калёные гвозди, не давая ей ни малейшего шанса вырваться из гипнотического плена. Дождавшись, когда глаза её остекленели, веки приопустились, а лицо стало похоже на восковую маску, он тихо, но твёрдо скомандовал: «Иди». И она пошла, как если бы и вправду шла по залитому запахами цветов, нагретому весенним солнцем полю. Восковая маска лица её чуть осветилась наивной детской улыбкой, морщинки разгладились, она стала похожа на четырнадцатилетнюю девочку, только у девочки были остекленелые глаза и, она шла по тротуару, не разбирая пути, натыкаясь на прохожих. Весь вид её тела сорокалетней цыганской женщины с надетой на него незрячей девичьей головой внушал суеверный ужас в окружающих, заставляя их шарахаться по сторонам, расступаясь перед сомнамбулой. Чаткин бросил ей взгляд и шагнул в сторону, намереваясь вновь бесследно раствориться в шумном гомоне базара, но тут дорогу ему преградил толстый, приземистый, бычьего вида цыган. Весь вид его не предвещал ничего хорошего. Чаткин через секунду был бы просто втоптан в асфальт, ибо цыган был много крупнее его и, явно физически сильнее его. Но Чаткин был быстр и тренирован. Почти не останавливаясь, он правой ногой наступил на левый носок нападавшего и дальше по алгоритму: сильно ткнуть кулаком в подбородок снизу, потом на полшага в строну и ещё чуток вперёд, локтем правой с разворотом в верхнюю часть шеи, чуть вверх, потом подхватить обмякшее тело, уложить аккуратненько на тротуар и выкрикнуть в толпу: «Помогите, кто-нибудь, парню с сердцем плохо!», быстро исчезнуть. Глаза Чаткина на мгновение встретились с глазами цыгана и, словно разряд тока прошил воздух. Будучи не в силах остановить летящий вверх кулак, Чаткин успел изменить траекторию и, кулак, взрезав пространство, прошел мимо лица нападавшего, слегка только зацепив кончик его прыщавого носа.
- Захар, ты!?
- Андрей…?
- Я, Захар, я.
- Ты, зачем, как, что ты здесь?
Цыган был явно растерян и сбит с толку, но тоже самое можно было сказать и о Чаткине. Весь сценарий последних нескольких минут бытия этих двоих, вдруг непостижимым образом нарушился, совместное прошлое вдруг выплеснулось из их памяти и смыло написанные роли и текст. И жизнь их с этого момента пойдёт не так, как раньше, ибо такие встречи не случайны.
-«А всё же злой ты стал, Андрей, нельзя так», - с досадой произнес Захар, косясь на трясущуюся в руках товарок гадалку: «Зачем?».
- Не знаю, хотя, знаю, но я тебе потом объясню. Пошли, посидим где-нибудь.
Двое мужчин двинулись в ближайшую забегаловку, чтобы согласно ритуалу задать друг другу принятые в таких случаях вопросы. Их связывало прошлое и поэтому они были интересны друг другу.
Сели за плохо вытертый, липнущий к рукам столик, заказали кофе.
- Ты как?
- Я менеджером здесь, в магазине, недалеко, а ты?
- А я вот тоже менеджер, только на свежем воздухе.
Цыган усмехнулся, как умеют улыбаться только цыгане, не только глазами, а всем лицом, от души естественно, почти по детски.
- А, кстати, ты здесь какими судьбами, семья с тобой?
- Развёлся я. Четыре года как…
- Развёлся-таки! Жаль. У тебя там ребёнок, по-моему?
- Сын, девять ему уже. А ты как? Вы со Снежаной небось уже пару-тройку детишек настрогали?
- Да, у меня детей четверо.
- ??
- Я женщину с двумя детьми взял. Двоих вместе родили.
- А Снежана?
- Нет её больше.
- Нет?
В мгновение ока память отмотала фильм Чаткинского земного бытия на четыре с лишним года назад, и он до мельчайших подробностей вспомнил этот день, когда он увидел её.
Чаткин любил женщин, любил искренне, как любил саму жизнь. Он легко, до беспамятства влюблялся с первого взгляда, женился рано, полюбив свою бывшую жену безоговорочно с первой же встречи. Тем не менее, бабником, в привычном значении этого слова, он никогда не был, скорее он был ценителем женственности, мог увидеть и почувствовать женскую суть, едва ли не в каждой взрослой особе женского пола.
Чаткин очень хорошо запомнил то утро. Всё начиналось как обычно, с пятиминутки. Сменщик рассказал, что произошло за сутки, как вели себя больные, у кого были изменения в поведении. В сущности, всё было, как обычно, с некоторыми вариациями: Васильев непрерывно матерится и угрожает персоналу физической расправой, у Колцы слуховые и зрительные галлюцинации, в которых Белоснежка делает минет Карабасу-Барабасу (до сих пор бородатого мучителя кукол среди персонажей не было). Смирнов отказывается общаться с персоналом, главный инженер тракторного завода перестал плевать в санитара из трубочки горелыми спичками, потому что перестал воспринимать себя южноамериканским индейцем, а начал объективно воспринимать реальность. Кулев, при подготовке к введению в инсулиновую кому, неожиданно укусил за грудь процедурную сестру Лену. Чаткин подумал, что Кулева может понять любой мужик, ибо кто виноват, что четвёртый размер и халат в обтяг. Тут и здоровый может не выдержать, а что уж ожидать от больного. В отделение направлен на принудительное лечение Фарыма, двадцать восемь лет, олигофрения, задержан полицией за неоднократные квартирные кражи. Агрессивен по отношению к персоналу и больным, склонен к побегу. Чаткин внимательно слушал, делая для себя пометки в записной книжке. Найти для Васильева пару лишних таблеток галоперидола, (как задолбала эта нехватка лекарств), устроить тщательный шмон в палате у Колцы, ей-ей, таки, есть в отделении порнографические карты ручной работы. Неспроста эта Белоснежка, ой неспроста. Вечером поболтать с инженером. Раз он встретился с мозгами, то теперь есть отличная возможность пообщаться с редкой эрудиции и остроумия человеком, знающим миллион анекдотов и армейских баек . Пообщаться с Кулевым, если понадобится потягать за ухо, напомнить, что Лена – это персонал, а персонал – это священная корова и пол и размер сисек ничего не меняют. Новенький. А вот новенький – это серьёзно. Склонен к побегу, агрессивен. Это тема. Надо пробить с кем тусуется, если с уголовниками, то с кем конкретно, не собирает ли бригаду на побег, есть ли враги в отделении, надо тщательно проверять передачки, проверить надо, что за пассажир этот новенький.
Склонный к отрицалову и побегу, вовсе не выглядел грозным громилой. Молодой толстый цыган с бесформенной фигурой, среднего роста с прыщавым лицом, приплюснутым носом, маленькими и злобными поросячьими глазками. Сальная кожа, всклокоченные, немытые волосы. Вид его внушал Чаткину отвращение и предчувствие скорых неприятностей. Интуиция Чаткина не обманула. Новенький упорно обращался к персоналу на «ты», пытался хамить и на первой же «курилке» полез за сигаретами без очереди, распихивая в стороны стариков и безобидных дементов, за что и был лишен курения до следующего дня. Попытки курить в туалете и хамство в отношении санитарки Маши закончились фиксацией на час и обещанием в следующий раз привязать надолго и на голую панцирную сетку. Мера возымела действие, хотя и на короткое время. Новенький обматерил Машу и тут же, немедленно, ознакомился с тяжестью её крепкой крестьянской руки. Чаткин и глазом не моргнул, как лапа в белом халате промелькнула в воздухе, раздался звук смачной плюхи и у новенького дёрнулась голова, а ухо вспыхнуло багровым. Чаткин внутренне содрогнулся. Не хотел бы он оказаться на месте грубияна. Маша имела обыкновение, здороваясь по утрам, хлопать Чаткина по плечу. Увернуться, или попросить не делать этого, Чаткину не позволяла мужская гордость, но плечо каждый раз долго ныло.
Чаткин не любил рукоприкладства, не применял его сам и не позволял этого делать санитарам, каждый раз напоминая, что психбольница это не тюрьма, хоть на окнах и решетки и большей половины пациентов спины в синих куполах. Вот и в этот раз он попытался отчитать санитарку, но наткнувшись на взгляд чёрных озорных женских глаз, запнулся на полуслове и пробормотал что-то типа «чтобы это в последний раз». Они симпатизировали друг другу той симпатией, которая возникает с первой встречи, несмотря на различия в возрасте, национальности, количестве прочитанных книг. (Чаткин прочёл их добрую тысячу, включая специальную литературу из самых разных областей человеческих знаний, Маша с трудом читала). Головы этих двоих были набиты совершенно разным информационным хламом. И когда Чаткин в своих мечтах погружался в марсианские реальности Брэдбери, Мария грезила о новой крыше на курятнике. Невероятно разные люди, которым, тем не менее, было комфортно вместе, даже в таком месте, как дом скорби. Повстречай они друг друга на семь-восемь лет раньше, кто знает, может быть они и были бы вместе, но Чаткин был безнадёжно женат, у него рос сын , а Маша была замужем и растила двух прелестных дочурок, поэтому отношения ограничивались улыбками и шутками. Маша не была красавицей, отнюдь, небольшого роста, широкобёдрая и широкоплечая, почти квадратная с плоским лицом и крупными чертами лица, дочь молдавских крестьян, но при этом светилась необыкновенной женственностью и теплом, подле неё было спокойно и уютно. Однажды Чаткин неожиданно влетел в сестринскую, где Маша переодевалась, забыв закрыть дверь. Влетел и обомлел от обаяния молодого, пышущего здоровьем женского тела. Он часто вспоминал увиденное: широкие бёдра, большая грудь с розовыми кружками сосков, которой, казалось, можно выкормить всех младенцев мира, обычно спрятанные под косынку раскинутые по плечам роскошные волнистые волосы цвета вороного крыла, распахнутые от неожиданности и испуга глаза и лицо вспыхнувшее мгновенным румянцем смущения. Единственное, что пришло ему в голову сказать, было: «Дура, дверь закрывать надо, не в санатории работаешь!»
Потом, после отбоя, попивая горячий чай с насушенными в сухожаровом шкафу сухариками они долго смеялись друг над другом и, Маша, в порыве эмоций, очередной раз хлопнула Чаткина по многострадальному плечу.
А ещё у Чаткина была взаимная симпатия с дамой совершенно другой, как по наружности, так и по внутреннему содержанию. Вивия Николаевна, заведующая отделением. Высокая, стройная, чуть худощавая шатенка, в ней текла кровь румынских бояр. Переодень её в средневековую одежду и можно сажать рядом с троном Штефана Великого – царица, да и только! Утончённые манеры, мягкий голос, эталонная грамотность речи, что по-русски, что по-румынски, что по-французски. Одним словом, «голубая кровь». Встреть такую красавицу на улице, ни в жизнь не поверишь, что такая боярыня, образец благородной женственности – заведующая отделением в психиатрической больнице. А эти карие, чуть раскосые глаза, в них же можно утонуть безвозвратно! Но в иные моменты они, как раскалённая лава и, буйный псих-уголовник, отправивший к праотцам не одну душу, ёжится под взглядом этих глаз. И голос, обычно чуть пронизанный сексуальными нотками, будоражащий мужчин, вдруг превращался в свистящее змеиное шипение. Красивое лицо поддёргивалось злобной гримасой, превращаясь в титановую холодную маску и, ей-ей, не хотел бы Чаткин в такие моменты оказаться на месте нарушителя дурдомовского спокойствия.
Вообще, всех сотрудников психбольниц вне зависимости от пола, возраста, национальности, уровня интеллекта и образования объединяет одна общая, незаметная стороннему наблюдателю черта – это способность устоять. Да, помогают знания человеческой природы, хитрость и изобретательность, умение манипулировать человеческими слабостями, но. Наступает момент, когда нужно устоять. Не поддаться страху и сиюминутному желанию жить, надо стоять, даже если через секунду могут ударить по лицу, сбить с ног и топтать. Сцепи зубы и помни, что ты сильнее. Иначе бес, завладевший душой пациента вмиг учует твою слабость и тогда ты жертва и, возможно, до утра тебе не дотянуть и помочь тебе не кому, особенно если ты грузная пожилая женщина и твоя «бригада» - это две тётки-санитарки, и телефон сломался, поэтому позвонить в приёмный покой нет у тебя возможности, а в отделении у тебя больше семи десятков поссорившихся с головою мужиков, и у половины из них по две-три ходки в солнечный магадан. Если нет у тебя стержня, то сроку у тебя неделя- две максимум. Хватит ума, сам поймешь и уйдешь тихо, а не поймёшь – уйдешь «нарядно» с выговором за десяток сбежавших психов, повешенного в палате, или, того хуже, с конкретно и надолго испорченной физиономией. Хотя нет в психбольнице такого, кому ни разу бы не досталось «на орехи», больничка-то специфическая. Да ну, это я опять отвлёкся на медицину.
Вивия, у неё был стержень и, частенько любуясь своей начальницей, Чаткин вспоминал фразу одного из своих пациентов. Изя Львович, профессор биологии на пенсии, тихий, брошенный родственниками шизофреник, уловив взгляд, который Чаткин бросил вслед удаляющейся красавице, которая не шла, а плыла над мозаичным полом коридора, чуть покачивая бёдрами под идеально отутюженным белым халатом, тихо заметил: «Да, молодой человек, гены не исчезают, амазонки и сейчас среди нас».
В этот раз Чаткин как обычно, за столом в конце коридора, заполняя документы и время от времени бросая быстрые взгляды вдоль стен, контролируя обстановку в отделении. Дверь из административной части отворилась, впустив Леваднёва и, тут же закрылась, сухо кашлянув защёлкой. Леваднёв остановился, потом выставил вперёд левую ногу и рванул с места вприпрыжку, похлопывая себя ладонью по правому бедру, ладонь левой он удерживал у лба, как козырёк. Таким манером, изображая маршала Жукова на параде Победы, он доскакал до Чаткинского стола и принялся гарцевать, умудряясь одновременно быть и маршалом Победы и его благородным туркменским скакуном. Затем, молниеносно преобразившись он грохнулся у стола на колени, припал к столу щекой и принялся бормотать: «Начальник, дай галоперидолу, много дай, галоперидолу хочууу». – Нету у меня для тебя галоперидолу, сам бы съел, да нету», подыгрывая ему, жалобным голосом обиженного ребёнка промямлил Чаткин. – Ну тогда аминазину дай, помру ведь», ерзая седой щетиной по стёртой полировке стола, кривляясь и кося заискивающим взглядом, гундосил «Лёва». – Не дам, падла лагерная, в этот раз уже грозным голосом тюремного вертухая отвечал Чаткин. – Ну, тогда паркопанчику дай, Христа ради, чуть слышно, почти задыхаясь, прошептал Леваднёв. Ведя шутливый разговор со старым зеком, Чаткин внимательно следил за его холёными, белыми кистями и при слове «паркопан» невольно прижал руку к груди, где у него во внутреннем кармане пиджака надёжно покоилась большая конвалютка вожделенных таблеток. Вдруг, пронзённый внезапной догадкой, он крепко ухватил Леваднёва за нос, одновременно воткнув мизинец второй руки карманнику в ухо. – Ты, старая крыса, вот чего ты такой весёлый, раскумарился уже, где «колёса» тиснул, говори?. Произнося эти слова, Чаткин как тисками сжимал нос «Лёвы» и с силой пихал мизинец в грязное, волосатое ухо. От страшной, пронизывающей мозг боли Леваднёв жутко завыл, из глаз хлынули слёзы, а руки колотили по крышке стола. На его утробный, почти предсмертный вой из наблюдательной палаты невесомой колибри выпорхнула удивлённая и испуганная Маша, весело непрерывным речетативом заматерился Васильев, а стоявший рядом со столом Шмидт слепил на своём конопатом лице серьёзную мину, за которой тщательно скрывалось злорадство, с расстановкой произнёс: «Андрей Дмитриевич издевательства над животными запрещены международной конвенцией. Чаткин чуть ослабил хватку и рявкнул: «Кто колёса дал?»
- Цыгын, новенький, Захар, отпуститеее, больноооо. Чаткин отпустил несчастного, вид страдающего человека всегда вызывал у него чувство сострадания. Вот и в этот раз, глядя на залитое слезами, полное обиды лицо больного, пусть и четырежды судимого, он расчувствовался. Жалость и стыд за причиненную боль сдавили горло, он помог Лёве подняться с колен, обнял, как родного брата, и произнёс: - «Лёва, прости, ради бога, я не со зла». Леваднёв что-то буркнул в ответ, отстранился и развернувшись побрёл по коридору в сторону своей палаты. Новый приступ стыда за содеянное накрыл Чаткина, но разум взял верх над эмоциями и он резко крикнул: «Леваднёв, паркопан-то верни, который мой». Леваднёв остановился, нагнулся и «подобрал с пола» конвалюту.
– «Вы бы за лекарствами присматривали, а то валяются, а то валяются где ни попадя». Чаткин забрал таблетки и вернул их туда, откуда они были только что тиснуты,- во внутренний карман своего пиджака.
- Лёва, после отбоя заходи на чай, есть разговор по душам.
- Не, я боюся, вы жестокий и бессердечный человек, вы пытать меня будете снова.
- Ну, как знаешь, тебе же хуже.
- Не пугай, начальник, пуганный я, тебя еще на свете не было… - и, слепив на лице надменное выражение, старый карманник с достоинством удалился в палату, а Чаткин снова засел за документы. Оба сыграли свою роль в этой комедии.
Снова открылась дверь в административную часть и дежурившая в вестибюле санитарка , выкрикнула в коридор: «К Фарыме посетители!» Фарыма в отделении был только один, новенький, склонный к побегу цыган. Услыхав свою фамилию, цыган вынырнул из наблюдательной палаты и зашлёпал тапками по направлению к открытой двери.
- Фарыма, далеко собрался? Вернись в палату и ляг на койку. Новенький, сделав вид, что не слышит, продолжал шлёпать всё в том же направлении.
Фарыма, вернитесь к себе в палату, ещё шаг и свидания не будет. Цыган продолжал шлёпать к двери, никак не реагируя на приказания Чаткина. Гуляющие по коридору больные, с интересом наблюдали за происходящим. Леваднёв выглянул из своей палаты, злорадно ожидая развязки. Шмидт выжидательно, смотрел на фельдшера, в глазах его читался вопрос: « Притащить этого «говнюка» обратно?» «Ну уж нет», - подумал Чаткин: «негоже, чтобы больные друг дружку крутили, сами справимся, да и новенький должен знать, кто в отделении хозяин». Будучи далеко не крупным по телосложению, Чаткин, тем не менее, был весьма крепким физически, как и любой, выросший в селе парень, приученный к тяжелому крестьянскому труду. Чаткин встал из-за стола и быстрым шагом стал догонять непослушного новенького. Тот продолжал двигаться к выходу, делая вид, что не слышит шагов за спиной, будто бы фельдшер просто спешит в админчасть по своим делам, и, ему решительно нет никакого дела до того, что находящийся под непрерывным наблюдением, склонный к побегу олигофрен решил «положить с пробором на лечебный режим, персонал, писанные и неписанные правила дома скорби. Когда до сутулой, бычьей спины Фарымы оставалось около полуметра, Чаткин сделал резкий шаг в сторону, и вовремя, опытный постоялец психушек, не раз имевший дело с санитарами и знавший их стандартные приёмы, приостановился на мгновение и резко ударил локтем назад. Но, удар пришелся в пустоту, на втором шаге, Чаткин уже оказался перед бунтовщиком. Цыган остановился, почти упершись в фельдшера: «Уйди с дороги, доярка, ноги поломаю!»
- Фарыма, пожалуйста, вернитесь в палату и лягте на койку.
- Ты чё, плохо всасываешь? Я сказал, вали с дороги.
- Ну ладно, раз ты настаиваешь, - Чаткин сделал шажок назад. В то же мгновение, подкравшаяся сзади Маша изящным движением индейца гаучо накинула на цыгана петлю из простыни, и, скрутив концы, крепко стянула намертво, прижав таким образом руки больного к туловищу. Чаткин тотчас же подсел и одной рукой подхватил цыгана за пижаму, а другой за бедро «накатил» его к себе на плечо таким образом, что тот оказался в положении вверх ногами. От резкой смены положения тела тот растерялся и утратил всякую возможность к сопротивлению. Чаткин тут же, насколько ему позволяла девяностокилограммовая ноша, помчался к первой палате. Цыган попытался было сопротивляться, но получив оглушительную затрещину от бежавшей рядом Маши, снова впал в состояние прострации.
Через минуту, надёжно привязав бунтовщика к кровати, Чаткин вышел в коридор, расправляя складки на халате.
- Усё, дорогие мои, концерт цыганско-медицинского ансамбля закончен, ввиду болезни одного из участников, можете покинуть зрительный зал.
Разочарованные столь быстрой и не зрелищной развязкой, высыпавшие было из палат зрители, стали возвращаться обратно в палаты. Чик-чик, сухо кашлянув защелкой, открылась дверь в админчасть, впустив пучок запахов: кислой, протухшей капусты из столовой, хлорки от свежевымытого пола, пирожков с мясом из домашней передачи, поглощаемых кем-то из больных на свиданке, и, испуганно-любопытные взгляды кого-то из посетителей, пытающихся заглянуть в лечебную половину и, стремящихся хоть немного представить и понять суть происходящей там жизни. Дежурившая в вестибюле санитарка всунув в дверь половину тела, окликнула Чаткина: «Андрей на минуту подойди, пожалуйста, тебя здесь девушка спрашивает».
- А что за девушка? Я же женатый.
- Ну ладно, выйди, ждёт ведь.
- Скажи минуту, пусть подождёт.
Санитарка всунулась обратно, захлопнув за собой дверь, как захлопывают герметичную перегородку между отсеками субмарины, чтобы надёжно отрезать его от соседних помещений. Резкий звук нарочно не смазываемых петель (а кому в психушке нужны бесшумные двери), лязг защелки и уродливая капсула отделения снова отделилась от окружающего мира. Отделение продолжало жить привычным, ежедневным укладом, генерируя бред и галлюцинации, поглощая лекарства, источая слёзы и ненависть, густо замешанные с чувством долга и состраданием, будучи соединённым с близлежащим пространством сосудами проводов, да кишками водопроводных и канализационных труб. Пахло хлоркой, тухлым бельём и немытым телом.
Закончив писать, Чаткин отнёс документы в сестринскую, тщательно запер дверь и направился в административную половину, где его ждала посетительница. Санитарка в холле указала рукой в сторону комнаты для посетителей. Привычно окинув взглядом пространство, Чаткин подошел к комнате для свиданий, распахнул дверь, но шагать сразу вовнутрь не стал, повинуясь выработанной за время работы в отделении привычке – сперва загляни, оцени обстановку, а потом входи. Взглянул вовнутрь и обомлел, как если бы кто-то кипятком окатил с головы до ног. Нет, не то, чтобы Чаткин раньше не видел красивых женщин, ей-ей, видел, вон только на Вивию, заведующую глянь… Сердце у мужчины заколотиться и часто, красавица, что ни есть, глядеть на такую, не наглядеться. Но в этот раз всё было по другому. Это если бы взять Бриджит Бордо в её семнадцать, да прибавить роковую красоту и женственность Светланы Светличной, наглую сексуальность Чиччолины и сдобрить всё это колдовским цыганским магнетизмом, то, мы увидим ту, которую лицезрел Чаткин, на мгновение превратившийся в неподвижную статую.
Чуть выше среднего роста, с осиной талией, хорошо очерченными женственными бёдрами, пышная, но не огромная грудь, лебединая шея, благородные и правильные черты лица, пухлые губки красивого рта, золотистые волосы, собранные в пучок, густые брови «вразлёт», а под ними – глаза, не глаза – глазищи, чёрные цыганские, озорные, колдовские и чарующие. А ещё запах, не запах – аромат терпких духов, смешанный с благоуханием молодого, пышущего здоровьем и страстью девичьего тела. Мамма миа! Это не просто кружило голову, это валило наповал любого нормального мужика.

[praktik]

Кто-то верит в зелёных человечков,..., это валило наповал любого нормального мужика.

Из личного опыта все это, или вдруг проснулся ПЕГАС и спать не дает?

Предупреждение от модератора за избыточное цитирование!

[Vagabondo]

С какой целью интересуетесь?
Не нравится-не читайте.

[praktik]

С какой целью интересуетесь?
Не нравится-не читайте.

Да нет, как раз и понравилось. потому и спросил.

[Supervisor]

А последующие части будут выходить как литературный еженедельник или ежемесячкик??

[Star PER]

Зело добро!

[Vagabondo]

А последующие части будут выходить как литературный еженедельник или ежемесячкик??

А это,-уже как скажете.

[Supervisor]

А это,-уже как скажете.

Я за еженедельник!

[Валерий]

Ну шо там с ентим цЫганом стало ? Переживаю я за него.
Сбёг али нет ?
(кака така лубофф ? свободу братьям нашим меньшим ! Ага ! )
Димон, ну ты ето, не томи.
Народ ждёт продолжения. Банкета.
Ага.
(чипсы рядом)

[Vagabondo]

терпение друзья!
Очень много работы. Как смогу,-выложу следующую главу

[Supervisor]

[Vagabondo]

стыдно-то как :(
Потерпите ещё не много

[Alexandro KR]

стыдно-то как :(
Потерпите ещё не много

Та ладно... Зачем терпеть? Плейбой под рукой всегда есть!